Нардеп Надежда Савченко за
несколько недель после своего освобождения из российской тюрьмы успела
взбудоражить украинское информпространство рядом громких и иногда неудобных
(для власти, для своих однопартийцев) заявлений. Одним из последних таких
высказываний стало предложение экс-офицера о выходе на прямые переговоры с
представителями так называемых «ЛНР» и «ДНР».
Прозвучавшее
7 июня предложение Надежды Савченко встретиться для переговоров с Захарченко и
Плотницким теоретически может быть конструктивным ходом для установления мира.
Однако для того, чтобы понять его реальность, следует оценить ближайшие
последствия и этого, и других заявлений.
Первое
впечатление: такие переговоры закончатся в лучшем случае словесными перепалками
участников. Шутка ли – посадить лицом к лицу Савченко с ее радикальными проукраинскими, антироссийскими, антипутинскими взглядами и
кого-нибудь из лидеров сепаратистов с, мягко говоря, противоположной точкой
зрения! Но у самой народной избранницы есть своя логика: друг друга лучше поймут
и быстрее перейдут к сути те, кто противостоял своему оппоненту с оружием в
руках.
Как и
следовало ожидать, предложение (а точнее даже предположение) Надежды Украины было
воспринято политиками в штыки. Как власть, так и оппозиция (партий Майдана,
конечно) отрицают возможность прямых переговоров с Донецком и Луганском.
Основных причин этому, в общем-то, две. Во-первых, прямые переговоры якобы
легализируют руководителей «ДНР-ЛНР», а то и сами эти «республики». Садясь за
стол, Украине необходимо будет как-то формализовать своих «партнеров» – и
назвать их лидерами преступных организаций вряд ли получится. К слову, по этой
же причине Нидерланды отказались вести переговоры о проезде своих экспертов на
место крушения «Боинга» – чтобы не давать донбасским сепаратистам какой-либо
официальный статус. Во-вторых, прямые переговоры как будто выводят из поля
зрения Россию. И получается, что восточный сосед участником конфликта никоим
образом не является и на ситуацию никак не влияет.
Опасения
по поводу такого формата общения с руководителями «ДНР-ЛНР» в целом
справедливы, но в данном случае не очень уместны.
Какой бы ни была
противоборствующая сторона, переговоры с ней ведутся все равно, в особенности,
если от этого зависят жизни людей. Признаем «ДНР-ЛНР» террористическими организациями?
Пожалуйста. Но и с террористами ведут переговоры. «Никаких уступок террористам»
– правило понятное. Но «никаких переговоров с террористами» (и сразу на штурм)
– это правило опасное для всех.
К тому же,
как видно и по контексту заявлений Савченко, и вообще по ее публичным
выступлениям, она и не берется решать вопросы политические и тем более
государственной важности. Говорит она об обмене заложниками, о других чисто
гуманитарных проблемах. Даже нет смысла задавать риторический вопрос «Почему бы
гуманитарные вопросы не попробовать решать напрямую и на уровне ниже
президентов и министров?». А задавать этот вопрос бессмысленно потому, что уже
два года так в реальности все и происходит. Те, кто имел хоть небольшое влияние
(в политике, в бизнесе или уже в войсках) именно так решали и решают на
Донбассе массу вопросов: обмен пленными или телами убитых, пропуск беженцев,
пропуск гуманитарной помощи. Савченко об этом сказала бы что-то в духе – на
войне так и бывает.
Еще более важный вопрос: если
переговоры с сепаратистами принципиально невозможны, то что же тогда происходит
в Минске? Там
представители «ДНР-ЛНР» ставят подписи на важных документах, обсуждают
ситуацию, предлагают планы, дают какие-то обещания. Это не считается
переговорами только лишь по формальному признаку: лидеры сепаратистов
подписываются без указания регалий, например? С другой стороны, и Украину в
Минске представляют второй президент Леонид Кучма и в прошлом руководитель его
президентской администрации Виктор Медведчук. Да, люди опытные, имеющие
уважение в определенных кругах, не утратившие договороспособность… Да, это
удобно: официальный Киев в переговоры не вступает. Но в каком качестве и с
какими реальными полномочиями они говорят от имени Украины? Что, у кого-то есть
сомнения в том, что их уполномочил на ведение переговоров президент Украины
Петр Порошенко? Почему такой формат приемлем, а прямые переговоры даже по
мелким вопросам напрочь отвергаются?
А ведь история помнит немало
примеров такого формата общения центрального правительства с сепаратистами.
Не будем идти по болезненным еще
точкам бывшего СССР – посмотрим на зарубежный опыт. В 1999-м прямые переговоры
состоялись между Югославией и косовскими албанцами. В 2000 и 2004 годах – между
представителями Индии и ее бунтующего штата Кашмир. В 2005-м – между
правительством Индонезии и сепаратистами провинции Ачех. В 2012-м – между
властью Мали (причем настоящей хунтой, а не нафантазированной, хунтой – то есть
военными, совершившими переворот) с одной стороны и племенами туарегов, а также
исламистами – с другой стороны. Вспомним также те переговоры, которые вели
власти Великобритании с представителями бунтующего Белфаста (Сев. Ирландия) –
настоящими террористами. А еще и переговоры властей Италии с террористами из
«красных бригад» в 70-х годах XX века.
Будет честно отметить, что ни одни
из этих переговоров не увенчались полным успехом.
Но также честно будет сказать,
что все они рассматривали в первую очередь политические вопросы, по которым у
противоборствующих сторон были прямо противоположные позиции: единство страны
против независимости определенной территории. На таком фундаменте достижения
полного согласия получиться и не могло. Однако в итоге все проблемы решались
мирным путем и конфликт прекращался. Стоило бы всегда помнить об этом.
Дмитрий
ЕГОРОВ
